Гносеологическая Гнусность

(c) CSnyder

—
Cтрана должна знать своих "героев".



Никогда не участвую в подъемах постов в топы, но в данном случае желания совпадают: чтобы все эти мэры и премьеры, президенты и спикеры, прочие хоббиты, лиллипуты и карлики этой страны лопнули бы уже раз и навсегда.

ИСКУНСТВО

niggative

подсмотрено на dirty.ru, и там же - ( еще пара изображений )

Продолжение банкета: в Башкирии выжившая после падения с 7-го этажа девушка погибла в ДТП по пути в больницу, сообщило пару дней назад РИА Новости.

И лишь глубокой ночью, когда тьма, приходящая откуда-то с моря, накрывает город, я могу позволить себе любить людей. К счастью, об эту пору вокруг уже никого нет.

p.s. Неудовлетворен ни одним из существующих браузеров.

Истовый католик Гюнтер Линк из Вены хотел возблагодарить Господа за свое спасение из застрявшего накануне лифта — и был погребен под каменным алтарём, который обрушился на него во время молитвы, пишет The Daily Telegraph.

успел накануне взять во временное
пользование в slava_robotam

Сиводня главная министра абразований расискай Фидирацыи Андр, Фрусенка гаварит, аднака, что типерь праильна тока писать када калидор, лисапед, лыцарь, а ищо доку́мент и по́ртфель нада. Этим очинна рады приставитили гасдураствинай думы имини Кащинка и другой атвествиный лица, аднака. (А то очинь сложна и тяжило думать мосгом», втаритетна заивил адин такой. такии Дила. Ура таварищи?

Day away... Behind the day there's a rolling sea.
Waves and rays in disarray free with not a tree.
Contour seen upon the hill, standing much aloof...
In the house of Grace McGill never was a roof.

Heaven's heavy like a stone, like a sore head — swells.
As it was awhile postponed, sudden gale compels.
Tremble, thrilling, grumbling chill in a way of waltz…
In the house of Grace McGill never were the walls.

One can hear no creak, nor crunch downstairs dining-hall,
Time for supper, time for lunch — parquet's dead in drawl.
Not in battens, but in being there's a native flaw…
In the house of Grace McGill never was a floor.

Strip of carpet never asked out to leave enough,
No unravelled trails outside on the gravel path.
No idea to walk out – e’en to flower store…
In the house of Grace McGill never was a door.

Guises — pouts, frowns — are stray midst the rest of folks,
Decorator can portray without many strokes:
Ocean might return to rill, wave is doomed to roam...
In the house of Grace McGill never was a home.

(с) nobodyelse

* * *
Дай мне срастись, родной, дай мне восстать,
найти в пути утраченную стать,
уйти из лабиринта средостений,
и от вериг прошедших поколений
мне, милый, отрешиться попусти.
Иначе дальше некуда. Прости.

Я снова застреваю в борозде,
проделывая не свою работу,
и ропоту, и поту в том труде,
как топоту при скачке на охоту,

да толку ― чуть. Дай мне, любимый, ум
постичь, какие возложить вериги,
ведь этому не научают книги,
ни подвиги, ни ваги дымных дум...

Дай мне прозреть. Дай, сумма вечных сумм,
дай мне суму и посох по уму,
и я возьму. Ты помнишь? Homo sum.

(c) zlotin Спасибо, коллега!

Три катафалка в трёх рядах из чётырех — это, пожалуй, слишком…

и его блошиномонтаж.

Per aspera кадастра: день начался с необходимости написать некролог.
Просто с/ад расходящихся трупов...

(c) i dunno

Какой разнобой между мыслями, чувствами, их выражением и самими поступками! Они хотят согласия, но не находят, потому что у них разный возраст. То же самое, что у отцов и детей.

Уснуть уснул, но снов пока не видно,
И в принципе не видно ничего:
В миазмах будней бег святого Витта
За вещество. И антивещество.

В кармане дребезжат куски гештальта,
Все в катышках: связующая нить
Как водится, распалась. Радикально.
И ангел говорит: «Меня тошнит».

Я понимаю… Все мои запчасти
Развинчены, квадратно колесо;
И демоны, толкающие к счастью,
Уже не узнают меня в лицо.

Я, полугамлет, полутайлердерден,
Листаю сонник, лёжа в хрустале,
Бессмертен и в бессмертии усерден,
Как царь Кощей, сидящий на игле,

Навечно обречён рождать чудовищ,
Что, впрочем, не сложней, чем есть с ножа;
Необитаем, остров без сокровищ;
И ангел говорит: «Мне очень жаль».

Мне тоже… Но мои слова застряли
На вдохе, на зубах, на полпути
В мобильном, в телеграфе, на вокзале
Транзитным пассажиром без ID.

Как абонент я больше не доступен
На сотни знаков после запятой.
Пещерный лев уснул в собачьем трупе —
Тепло, темно — и телом, и душой…

Укутать душу полиэтиленом,
Когда покров земного чувства снят,
И лёгкими заполнить эти стены,
Беззвучно выкричав свой персональный ад.

Дмитрий Мамин-Сибиряк в действительности звался Тарас Вкиеведядько.

С утра весь пусть следования ехал за черной Хондой с номером "666". Что бы это значило?

Камень, ножницы, бу-га-га...

СДАЕТСЯ
Упокойко-место.
На длительный срок.

В двадцатых годах XIX столетия весь интеллигентный мир в Петербурге и Москве был в дружественных отношениях с симпатичным гвардейским офицером-измайловцем П.В. Нащокиным. Своеобразный ум последнего, его талантливая широкая натура и превосходное сердце высоко ставились многими, включая Пушкина, с которым Нащокин воспитывался в Царскосельском лицее и чей дар рассказчика поэт ценил и настойчиво требовал записи воспоминаний. Начались они на листе бумаги как «Записки П. В. Нащокина им диктованные в Москве 1830». Именно по его рассказу Пушкин написал «Дуборовского», прототипа которого, бедного дворянина Павла Островского, Нащокин сам видел в остроге одного белорусского города.

Хотя на своем веку Нащокин прожил не одну тысячу душ и спустил на разные затеи целый ряд наследств, Пушкин высоко ценил его житейскую опытность и любил, по свидетельству биографа поэта П. И. Бартенева, следовать его советам. А тот не раз выручал Александра Сергеевича в трудные минуты. ( Вот в письме не позднее 5-го декабря 1830 г. Пушкин пишет Нащокину... )

Существует предание, как после смерти Пушкина Нащокин с Вяземским и еще с кем-то разделили последние деньги, нашедшиеся у поэта в бумажнике, с клятвою их хранить навсегда, в знак памяти. Это были три двадцатипятирублевки, на которых они написали год, день, число и час смерти Пушкина. Интересно, уцелели ли эти бумажки…

Анатомная война

Г а м л е т: Офелия! О нимфа! Помяни меня в своих молитвах!
Б е з е н ч у к: Нимфа, туды ее в качель, разве товар дает?!
(The rest is silence)

Взяли, поиграли — положите на место!

«Истина размножается спорами».
Сократ. Из неопубликованного.

Давеча порезал палец... чаем.
О, времена!..

Составлять всевозможные чарты — дело столь же пустое, сколь занятное. В десятеричной системе то и дело появляется топ того, топ этого, топ еще чего-нибудь — от Лучшей десятки примечательных случаев лоботомии и Хит-парада поцелуев в кино до Списков журнала Forbes. Но одно дело — состряпать какой-нибудь рейтинг главных звезд 7-го июля 2009 года и хит-парад картофельных очистков московских ресторанов на эту же дату, а другое, как это сделал журнал Newsweek, — назвать 100 лучших книг человечества*. Представьте тонны мировых библиотек, архивов и хранилищ: выбрать из этих миллионов инкунабул, фолиантов, томов, пергаментов и свитков сто названий — надо обладать определенной смелостью. Или наглостью, да. К слову, нужно отдать должное изданию, оно и само подсмеивается над идеей такого списка, не скрывая методологию его составления.

Как бы то ни было, по версии американского еженедельника, лучшей книгой всех времен и народов стал роман «Война и мир» Льва нашего Николаевича. За ним идут «1984» Джорджа Оруэлла, «Улисс» Джойса, набоковская «Лолита», «Шум и ярость» Уильяма Фолкнера, «Невидимка» Ральфа Эллисона, «На маяк» Вирджинии Вульф, гомеровские «Илиада» и «Одиссея» Гомер, «Гордость и предубеждение» Джейн Остин и «Божественная комедия» Данте. (Все 100 можно посмотреть здесь »»)

Разумеется, спорить с подобным не имеет никакого смысла. Проще — и правильнее — составить, скажем, свою собственную чертову дюжину, которая будет отвечать всем требованиям субъективности — моей ли, вашей ли. И уж к нему будет тем сложнее придраться, что в его основе лежат простые и понятные личные предпочтения и думки. Я, конечно же, не удержался:

1. Льюис Кэрролл. «Приключения Алисы в Стране чудес» / «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье».
2. Уильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский».
3. Джон Мильтон. «Потерянный рай».
4. Альбер Камю. «Посторонний».
5. Владимир Набоков. «Bend Sinister».
6. Э.А.Т. Гофман. «Крошка Цахес по прозванию Циннобер».
7. Франц Кафка. «Замок».
8. Артур Конан Дойл. «Собака Баскервиллей».
9. Габриель Гарсия Маркес. «Сто лет одиночества».
10. Том Стоппард. «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».
11. Э.М. Ремарк. «Черный обелиск».
12. Умберто Эко. «Имя розы».
13. Монтень. «Опыты».

Ясное дело, что что-то да забыл. Но вообще, польза конкретно от книжных списков в том, что как-то сразу начинаешь чесать затылок: «Эк, брат, ты мало еще читал как!»

* написанных на английском или переведенных на него.

Совсем не исключаю, что это в моем восприятии завелись мыши, идет дождь и звучит музыка-за-стенкой, но ощущение, что «тролльство» стало нормой жжизни, не покидает уже некоторое время. Постов с намеренно искаженной логикой и примитивно-провокативным содержанием, плинтусные высказывания и беспрестанное изобретение велосипеда с апломбом первооткрывателей унитазной крышки — их стало как-то в избытке. И ведь не гнушаются — производят и жрут. Примеры лень приводить, но ленту чистить — надо.

Девелобстер

В пустыне Ирана стоит башня из камня, не слишком высокая, без дверей, без окон. В единственной круглой комнате с земляным полом стоят деревянные стол и лавка, и человек, похожий на меня, пишет в ней буквами, которые не разобрать, затяжную поэму о человеке, который в другом круглом застенке пишет поэму о том, кто пишет в еще одном круглом застенке... Этому нет конца, и никто никогда не прочтет, что узники пишут.

перевод (с) nobodyelse

Пустота сосёт мир.
Ф.М.Дуст.